dsiss

– Что?
– Ничего… ничего не проверила? Не посмотрела?
Бабушка качнула ногой.
– Совсем совсем ничего?
– Да как она могла в чужом доме шарить? – Клавдия даже перестала посуду со стола убирать. – Разве это кому позволено?
– Посмотрела, конечно. Только так. По верхам.
– И что?
– Ничего. Никаких следов. Но нужно на участке тоже смотреть, потому что в последний раз мать ему за яблоней померещилась. Может, он со страху придумал, а может… кто его знает.
Анфиса подумала про залитый лунным светом сад, в котором явно кто то был, глядел в ее окно, покуда она мыла руки.
Кто то был?
– Ну и что ты решила?..
– А решила я, что завтра отнесу ему Клавиных пирогов для поправки здоровья.
– Как?! – вскрикнула пораженная Клавдия. – Соседу?!
– Потолкую с ним про племянников, про дом, про мать. Может, что то и узнается!
Анфиса подумала секунду.
– Только ты одна не ходи, – сказала она. – Ты с Юрой иди. Пусть Юра у него лопату попросит. Или грабли, что ли? Заодно в сарае посмотрит. У соседа один сарай или нет, ты не видела?
– У него сарай и погреб, – заявила бабушка. Погреб еще наш. То есть когда то наш был. А когда усадьбу поделили, тот так и остался отрезанным стоять. А потом участки продавали, и соседу с погребом продали. Твой отец всегда мечтал тот участок тоже купить. И не успел.
Они помолчали.
Смерть Анфисиных родителей по прежнему оставалась табу для домашних разговоров.
Все пережито и пройдено, и никогда и ничего не начать сначала, но горечь словно вдруг капала откуда то. Капала по капле, никогда не прорываясь до конца. Все трое слишком щадили и любили друг друга, чтобы позволить себе убиваться.
Да. Жалко. Все до сих пор могли бы быть вместе.
И когда звонит телефон, Анфисе до сих пор кажется, что это звонит кто то из них – с работы, сказать, что задержится. И она радостно бежит, вприпрыжку, легкомысленно и точно уверенная, что так будет всегда – они позвонят и приедут позже, просто позже, и ей даже в голову не приходит, что больше они не приедут никогда. На полдороге к телефону она останавливается, потому что в самое сердце откуда то сверху ей капает эта капля.
Капает и разбивается, и горечь брызгает на все, что внутри.
Нет. Они не могут ей позвонить, что задержались на работе. Они задержались где то еще – и навсегда.
Какое глупое, безысходное, необратимое слово – навсегда. И кто только его придумал?..
Невозможно, невозможно говорить себе – «а помнишь?», и ей даже удается не говорить, но она помнит. Помнит, черт побери!.. Хотя лучше бы забыть. Где там это слово?
Ну да. Навсегда.
С тех пор навсегда изменялась жизнь. Анфиса пошла работать в аптеку мать всю жизнь проработала в аптеке, и Анфиса была готова работать там за один запах лекарств, крахмального халата, дезинфицирующего раствора, такой родной и привычный.
Отец мечтал купить соседский участок – и не купил, не успел. Он несколько успел купить, а соседский – нет. Как только у него появились деньги, он первым дедом восстановил «родовое гнездо», хотя тогда это еще было немодно, всех как магнитом тянуло на Рублевку и на Молодогвардейскую, в министерские и цековские квартиры. Про элитное жилье тогда еще никто ничего не слыхал, зато с иссушающей злобой все обсуждали «привилегии» – сотая секция ГУМа и госдачи.
Дачи отобрали было, правда, потом одумались и вернули. Жилья понастроили, башен до небес, и все шатрами, шатрами, и все на юрту похожи, мечта любого уважающего себя татаро монгола. А бабушкина усадебка осталась такой, какой построил ее прапрадед в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году!

( Read more... )

– Никогда не разговаривала, а вчера вот побеседовала.
– Анфиса, чаю налить?
– Налей, Клава. Так что там с соседом?
– А с мясом я Юрке отнесу. Он ведь тоже человек. Небось пирожка то охота!
Бабушка изящна доела, отряхнула пальцы, убрала с колен салфетку, откинулась на спинку и с удовольствием закурила. Расслабленно она всегда сидела только в кресле, а на, стуле – с прямой спиной и сомкнутыми коленями, как солдат на параде. Считала, что разваливаться женщина решительно не может себе позволить, если только она настоящая женщина, конечно. То, что она откинулась на спинку, могло означать, что сейчас «будет история».
Однако бабушка некогда не начинала «просто так». Слушателей надо было как следует подготовить.
– А что у тебя в аптеке, моя дорогая?
– Все в порядке. Ты мне лучше про соседа…
– А почему ты опоздала?
Анфиса, как давеча Клавдия Фемистоклюсовна, закатила глаза, но спорить не стала и рассказала все сначала – как застряла в пробке, как потом поехала на троллейбусе, потому что Садовое кольцо стояло, как у заведующей договоры пропали, а Анфиса их нашла!..
– Так сразу было понятно, что они никому не нужны! Чего их искать то понадобилось?!
– Бабуль, а я не сразу догадалась.
– Вот и плохо, что не сразу! Если бы я была не так стара и слаба, я бы их сама нашла. И вообще ты зря мне не позвонила.
– Бабушка!
– А все ваши затеи детективные, – вступила в дискуссию Клавдия. – Ужас один! Вот Иван Иванович то прав. Как затеетесь расследовать, так хоть пропади совсем!
– Вам то что, Клавдия Фемистоклюсовна?
– А мне то, Марфа Васильва, что накличете беду на весь дом, будете знать! И так третьего дня я знак видела.
– Какой знак, Клава?
– А такой. Вот слушайте. – Она подлила всем чаю и сделала таинственное лицо. – Иду я по саду, вот в сторону леса. Иду себе, посмотреть решила, сошел на берегу снег или нет, потому что качалку там мы каждое лето ставим. А из самой чащи на меня как смотрит кто то. – Представляя, она обернулась через плечо, и Анфиса поежилась, словно опять почувствовала взгляд. – Я быстрей, быстрей, по той дорожке, что правее! Не по той, которая слева, а по той, которая…
– Справа, – нетерпеливо подсказала Марфа Васильевна.
– Ну да. Вот я оглядываюсь назад то, а дома уж не видать, только у Юрки в машине радио громыхат, и музыку то я вроде как слышу. И вдруг все будто темнеет, и все тише, тише, и смотрю я по сторонам… – Клавдия повела очами и дрогнула плечами, словно в испуге или ознобе. Анфиса смотрела на нее с интересом, а тем временем непонятное беспокойство вдруг стремительно приблизилось со стороны леса к дому и прильнуло к окнам.
Анфиса оглянулась на окна. Там никого не было, но даже в шее свербело, так отчетливо казалось, что есть.
– И вот уж полная темнять, и стою я как будто одна на лесной полянке, а передо мной… ох, господи… – и Клавдия размашисто перекрестилась.
– Кто? – спросила непочтительная Марфа Васильевна. – Сам Господь?!
– Да что вы такое говорите, Марфа Васильна?
– А вы что такое говорите, Клавдия Фемистоклюсовна?
Домработница с возмущением надула пухлые щеки:
– А я говорю, что на самой опушке то он и стоит! Утопленник. Стоит и кивает мне как будто, а я на него смотрю, смотрю, а вокруг то все темней и темней, а он зовет меня, рукой машет. И вот так отчетливо я это вижу, и даже ветки качаются, он рукой то ветки задевает, когда машет.
– Подожди, подожди, – перебила Анфиса – какой утопленник?!
– Да тот самый! Ну наш. Ты что, забыла?

( Read more... )

Ах, как Анфиса любила свою бабку!
– Ну что? – спросила та, перестав качаться, – ты завтра опять уедешь?
Это был давний я бессмысленный спор о том, где внучке лучше жить. Семья, то есть Марфа Васильевна, Клавдия и Иван Иванович, находили, что жить непременно следует в Аксакове, чего Анфиса решительно не могла себе позволить. Аксаково слишком уж ее расслабляло.
– Уеду, бабушка. Расскажи, как у тебя дела и что это ты вздумала на ночь кофе пить?
– Уже нажаловались?
– Да никто не жаловался, Юра мне сказал, что он варит тебе кофе. С каких это пор?
– А с тех, – издалека крикнула домработница, – что я отказалась! У ней сердце болит, а она кофе пить! Сказала, не стану варить, и не стану! А Юре вашему наплевать на вас!
– Бабушка, ты, же знаешь, что кофе на ночь тебе нельзя!
– Знаю. Мне про это говорил еще Марк Захарович покойный, папаша нашего Захара Марковича! Нельзя, говорил, вам кофе, Марфа Васильна! И курить, говорил, лучше бросьте! Сам не курил никогда и рюмки в рот не брал! Он когда помер то, Клавдия Фемистоклюсовна?
– Да уж… уж лет двадцать пять как. На Пасху.
– На Рождество он помер.
– На Пасху.
– Да тогда снег лежал!..
– Потому что Пасха ранняя была!
– Девушки, – перебила Анфиса, – какая теперь разница, когда он помер?
– А и правда никакой, – уже в дверях сказала домработница. – Ты руки мыла, девочка?
– Нет.
– Немедленно марш мыть руки и за стол! И так позднотища такая, разве ж можно так поздно ужинать?
– Может, я не буду?
– Я тебе дам, не буду! Не будет она! Марфа Васильна, скажите ей, чтобы руки шла мыть!
– Анфиса, вымой руки и за стол.
– Иду.
В просторной ванной с окном, выходящим в темный сад, было тепло и хорошо пахло лавандовым мылом и чистой водой. Хрусткое льняное полотенце было пристроено на рогатую вешалку, и еще стоял кувшин с синим цветком на выпуклом боку. Анфиса помнила этот кувшин столько, сколько помнила себя. За окном, в чернильной и очень весенней темноте, политой сверху холодным светом, росли старые деревья. Яблоневый сад примыкал прямо к дому, а лес начинался уже за ним, и там ничего нельзя было разглядеть, так плотно стояли деревья.
Анфиса никогда и ничего не боялась, особенно в бабушкиной усадьбе, а тут вдруг почувствовала себя неуютно, как будто с той стороны тонкого стекла, из весенней чащи, кто то смотрел на нее, не отрываясь и не моргая.
Или луна смотрела?..
С этой стороны дома никого не могло быть – Юрин коттеджик стоял у ворот, – но она чувствовала, что там кто то есть!
Дом был очень старый, построенный «без дурачков», как это называл Иван Иванович Калитин, поэтому звуков с улицы никаких не доносилось, только иногда булькала вода в трубах отопления.
Анфиса вытерла руки, изо всех сил стараясь не волноваться, погасила свет – как будто с ходу упала в банку с тушью – и приблизилась к окну. Ничего не было видно, кроме массы деревьев, которые стояли, не шелохнувшись, и стекло моментально запотело от ее дыхания.
Анфиса протерла его ладошкой, Ничего. Ничего.
Луна светила и впрямь очень ярко, и казалось, что свет ее с каждой секундой прибавляется, и черно белая картинка за окном проявляется все четче – глаза привыкали к темноте.

( Read more... )

Анфиса изумилась:
– Вас попросила?!
– Ну да.
– Как?!
– А… что такое?
– Как что такое?! – возмутилась Анфиса. – Вы что, не понимаете?? Почему она просит вас, когда есть Клавдия?!
Он улыбнулся.
– А я лучше кофе варю.
– Лучше, чем Клавдия?!
– Конечно. И Марфа Васильна об этом знает.
– А я почему не знаю?
– Понятия не имею.
Разговор с каждой минутой становился все содержательней.
Архип еще раз мяукнул, на этот раз сердито.
– Доброй ночи, Юра. И кофе не надо варить, а с бабушкой я разберусь.
– Доброй ночи.
Она подошла к двери и уже взялась за холодную ручку, а Архип переступил лапами, выражая некоторое высокомерное нетерпение.
– Хотите, я вам завтра сварю? – вдруг предложил Юра.
– Что?
– Кофе. Заодно вы убедитесь, что я варю хороший кофе. У меня джезва есть.
– Что у вас есть?!
– Джезва. По вашему, турка. Для правильного кофе.
– Что значит – по нашему?
– Европейцы так называют. А арабы говорят – джезва.
– А вы… араб?
– Нет.
Архип сердито и настойчиво мяукнул – сколько можно на крыльце стоять, когда давно уже хочется домой, к камину, теплу, в любимое кресло! Хоть и не хотел напоминать о себе, а пришлось, раз уж они ничего не понимают!
– Извините, что задержал вас.
– Ничего, спокойной ночи.
И Анфиса шагнула в дом, а Юра остался.

( Read more... )

– Да я не вор!
– Откуда мы знаем?!
– Варвара Алексеевна, как же можно… внутрь? У нас там препараты дорогостоящие, деньги, наркотики… – Это, конечно, Лида влезла.
– Анфиса, на кухню проводи его! Пусть посидит, там и умыться можно. Девочки, стерильное полотенце принесите туда! И я думаю, что надо все таки вызвать милицию.
– Да не надо милицию, это я сам, сам того…
– Поскользнулся, упал, очнулся – гипс? – Анфиса за локоть потянула его со скамеечки.
Он поднялся, и все шарахнулись в разные стороны, а бабка даже перекрестилась, как будто сегодня в Воротниковском, почти на Садовом кольце, повстречалась с сатаной!..
– Вот вам смешно, барышня, а я и вправду того… упал.
Придерживая его за локоть, похожий на медвежий окорок, очень горячий и влажный под тонкой тканью рубахи, Анфиса повела его за собой, во внутреннее помещение. Он послушно пошел, придерживая рукой марлевую подушку на щеке.
Вся аптека провожала их глазами.
В кухне – на двери плакат с рюмкой и куриной ногой! – он плюхнулся на стул, прислонился затылком к чистому кафелю и выдохнул с присвистом.
Поглядывая на него, Анфиса достала из морозильника лед, проворно завернула его в очередной кусок марли и сунула раненому в ладонь.
– А?
– Приложите.
Он посмотрел с сомнением. Лед под марлей был жестким и холодным.
– Приложите, приложите, это же лед, ничего такого!
Очень осторожно, морщась и с опаской поглядывая на ком марли, он приложил компресс к щеке и виску.
– Е мое! – Холодная повязка обожгла кожу, он дернул головой и стукнулся об угол полки. Как то боком стукнулся, сильно и, кажется, очень болезненно. Даже Анфисе вдруг стало больно в виске.
– Вы что, не видите, что здесь полка?!
– Нет. Не вижу. Я вообще в последнее время как то не очень… вижу.
– Дайте я подержу! Отпустите!
Она решительно перехватила у него марлю, прижала, а другой рукой крепко обхватила его затылок – чтобы не дергался.
Он почти перестал дышать и только косился из за марли на ее запястье.
– Вам нужно бросить пить.
– Да не пью я!..
– Быть такого не может.
– Да ладно!..
– Не «да ладно», а бросить! Если вы ничего не видите, значит, дело зашло далеко.
– Девушка! Вот клянусь вам чем угодно, не пью я! Здоровьем поклянусь, хотите? Или дыхну! Хотите, дыхну?!..
– Боже, сохрани!

( Read more... )

* * *

– Девушки, что здесь такое?
– Варвара Алекееевна, у нас ЧП!
– Господи, что случилось?!
– Да вот этот вломился, а мы не знаем, что теперь делать!
– Как что делать? Милицию вызывайте, срочно!
– Да не надо никакую милицию, мне кровь нужно смыть и все! Делов то!..
– Ай, не подходите ко мне!
– Милиция, милиция!..
– Помогите ему кто нибудь, смотрите, как сильно течет!
– Нина, Нина! Где Нина?! Нина, сюда, и захвати тряпку!
– Петя! Беги к двери и кричи «пожар»! Громко громко!
– Зачем?
– Еще пожара нам не хватает!
– А что? Пахнет дымом, кажись?
Анфиса Коржикова, хладнокровно копавшаяся в своем ящике, распрямилась, бедром захлопнула его и выскочила из за стойки:
– Быстро приложите. Вот этой стороной. Ну!
– Ай, щиплется!
– Ничего не щиплется, это перекись.
– Господи помилуй, да что нам с ним делать?
– Ничего страшного, Варвара Алексеевна!
– Да ничего мне не надо, сестренка. Мне бы вот… кровищу смыть, и я… поеду.
Заведующая, которую он назвал «сестренкой», вдруг усмехнулась и поправила на переносице очки, поверх которых смотрела. Уборщица Нина, разинув рот, глазела на них, с ее белой тряпки капала на пол вода. Гениальный Петя опять засунул палец в нос и кричать «пожар!», кажется, пока не собирался. Мать, подталкивая его в спину, шустро продвигалась к двери.
Залитый кровью мужик морщился и шипел, прижимая марлю к щеке, а потом вдруг шагнул и сел прямо на чистую скамеечку, под фикус. Этими скамеечками «для больных» аптека № 5 особенно гордилась.
– Мне бы посидеть малость, – прохрипел он преступным голосом. – Я посижу и того… пойду.
Анфиса посмотрела на заведующую, а та на Анфису.
– В милицию его сдать, – пробормотала из за Натальиного плеча какая то бабка, – ишь, расселся!..
– Из за них, сволочей, всю страну под откос пустили! – поддержал ее гражданин в шляпе и посмотрел воинственно. – Хоть бы передохли все!
– Так, – решительно пресекла прения заведующая, – Анфиса, проводи его на кухню и… займись с ним. Только… одного не оставляй.

( Read more... )

– Надеюсь, что станет. Он, вообще говоря… вменяемый.
Дарья Барышева вменяемым не считала:
– Хорош вменяемый, почти полгода нас динамил!
Ну динамил, ну и что теперь? Он большой начальник, у него здоровенный комбинат в Москве, и в Сибири еще строится, сотни рабочих, производство с миллиардным оборотом… Его дело – дать замам распоряжение, а замы уж должны заниматься рекламой. Беда в том, что все замы у Барышева – строители, а не рекламщики, в том числе Мезенцев. Наверняка они очень хорошие строители. Но в рекламе ни черта не понимают. Отсюда и проблемы.
– Ладно, Даш, не ворчи. Надеюсь, теперь веселее пойдет.
– Хорошо тогда. Грозовский порадуется.
– Он как? Оклемался?
Дарья покачала головой:
– Сказал, что помирает, велел не кантовать. Да, Гриш?
– Пельмени очень хороши, для живота и для души! – согласился Гриша и снова уткнулся в компьютер.

* * *

Грозовский валялся в постели, накрывшись горой из пледов и одеял, и натурально помирал. Ему было жарко, потно, башка болела так, что хотелось лезть на стену. И еще – очень было себя жалко. Черт бы взял этот грипп!
Грозовский ненавидел грипп, ненавидел болеть, ненавидел больных, и вообще, лучше бы он застрелился, чем так мучиться.
Зазвонили в дверь. Домработница, что ли, приперлась? На фига, спрашивается?! Он ей приходить не велел. Домработница, конечно, не так чтобы в полном смысле слова женщина… Но все равно ни к чему даже такой женщине лицезреть плейбоя, красавца и душку Грозовского в байковой пижаме и с соплями до пупа.
Нет, домработница звонить не станет. У нее же ключи есть, что он, в самом деле? Все это грипп, совсем мозги отшибло. Может, врач? Вроде врач говорил, что через пару дней заедет проверить, как у него, помирающего Грозовского, дела.
Стеная и костеря все на свете, Дмитрий поволокся в прихожую, открыл дверь и без сил оперся о косяк. В дверях стояла завхоз Надежда Кудряшова – свежая, румяная, с рассыпавшимися по плечам рыжими, совершенно тициановскими волосами. В обеих руках завхоз Кудряшова держала пакеты.
Надежда отодвинула обалдевшего Грозовского с дороги, поставила пакеты на диванчик в холле, сняла плащ.
Дмитрий открыл было рот, чтобы сообщить завхозу Кудряшовой о несвоевременности этого визита и выгнать ее к чертовой матери вон. Но Надежда и слова ему сказать не дала.
– Вы почему в «глазок» не смотрите, Дмитрий Эдуардович? – строго спросила она.
Чего? Какой, на фиг, «глазок»?! Господи, мало на его бедную голову гриппа, так теперь еще эта… явилась.
– Куда… не смотрю?
– В «глазок», в «глазок»! – Надежда ткнула пальцем в дверь, на которой и впрямь красовался «глазок».
– Смотреть надо, мало ли кого там принесло!
– А вас то зачем принесло? – мрачно поинтересовался Грозовский.
– Как зачем?! Вы уж три дня на работу не ходите!
Нет, это просто невозможно! Он может вообще на работу не ходить, кому какое дело! Он начальство, в конце концов! Голова, поутихшая было, снова разболелась. Грозовский со стоном взялся за виски и приготовился помирать. Надежда засуетилась вокруг него, подхватила, словно медсестра раненого красноармейца:
– Давайте я вас в кроватку отведу!
– Не надо меня никуда вести!..

( Read more... )

– Надеюсь, что станет. Он, вообще говоря… вменяемый.
Дарья Барышева вменяемым не считала:
– Хорош вменяемый, почти полгода нас динамил!
Ну динамил, ну и что теперь? Он большой начальник, у него здоровенный комбинат в Москве, и в Сибири еще строится, сотни рабочих, производство с миллиардным оборотом… Его дело – дать замам распоряжение, а замы уж должны заниматься рекламой. Беда в том, что все замы у Барышева – строители, а не рекламщики, в том числе Мезенцев. Наверняка они очень хорошие строители. Но в рекламе ни черта не понимают. Отсюда и проблемы.
– Ладно, Даш, не ворчи. Надеюсь, теперь веселее пойдет.
– Хорошо тогда. Грозовский порадуется.
– Он как? Оклемался?
Дарья покачала головой:
– Сказал, что помирает, велел не кантовать. Да, Гриш?
– Пельмени очень хороши, для живота и для души! – согласился Гриша и снова уткнулся в компьютер.

* * *

Грозовский валялся в постели, накрывшись горой из пледов и одеял, и натурально помирал. Ему было жарко, потно, башка болела так, что хотелось лезть на стену. И еще – очень было себя жалко. Черт бы взял этот грипп!
Грозовский ненавидел грипп, ненавидел болеть, ненавидел больных, и вообще, лучше бы он застрелился, чем так мучиться.
Зазвонили в дверь. Домработница, что ли, приперлась? На фига, спрашивается?! Он ей приходить не велел. Домработница, конечно, не так чтобы в полном смысле слова женщина… Но все равно ни к чему даже такой женщине лицезреть плейбоя, красавца и душку Грозовского в байковой пижаме и с соплями до пупа.
Нет, домработница звонить не станет. У нее же ключи есть, что он, в самом деле? Все это грипп, совсем мозги отшибло. Может, врач? Вроде врач говорил, что через пару дней заедет проверить, как у него, помирающего Грозовского, дела.
Стеная и костеря все на свете, Дмитрий поволокся в прихожую, открыл дверь и без сил оперся о косяк. В дверях стояла завхоз Надежда Кудряшова – свежая, румяная, с рассыпавшимися по плечам рыжими, совершенно тициановскими волосами. В обеих руках завхоз Кудряшова держала пакеты.
Надежда отодвинула обалдевшего Грозовского с дороги, поставила пакеты на диванчик в холле, сняла плащ.
Дмитрий открыл было рот, чтобы сообщить завхозу Кудряшовой о несвоевременности этого визита и выгнать ее к чертовой матери вон. Но Надежда и слова ему сказать не дала.
– Вы почему в «глазок» не смотрите, Дмитрий Эдуардович? – строго спросила она.
Чего? Какой, на фиг, «глазок»?! Господи, мало на его бедную голову гриппа, так теперь еще эта… явилась.
– Куда… не смотрю?
– В «глазок», в «глазок»! – Надежда ткнула пальцем в дверь, на которой и впрямь красовался «глазок».
– Смотреть надо, мало ли кого там принесло!
– А вас то зачем принесло? – мрачно поинтересовался Грозовский.
– Как зачем?! Вы уж три дня на работу не ходите!
Нет, это просто невозможно! Он может вообще на работу не ходить, кому какое дело! Он начальство, в конце концов! Голова, поутихшая было, снова разболелась. Грозовский со стоном взялся за виски и приготовился помирать. Надежда засуетилась вокруг него, подхватила, словно медсестра раненого красноармейца:
– Давайте я вас в кроватку отведу!
– Не надо меня никуда вести!..

( Read more... )

– Нет, не уволил.
Мишка расслабился. Неделю назад у его школьного дружка, Макса Хоркина, маму уволили с работы. Макс сказал, что они не имели права, но мама в итоге все равно с работы вылетела, имели «они» право или нет. И Макс ужасно переживал, ведь мама сказала, что, если так пойдет, они пойдут просить милостыню. Мишка с Максом такой вариант обсудили и сошлись на том, что милостыню просить – занятие опасное и стыдное, лучше бы мать Макса поскорее нашла новую работу. Мишка Макса как мог успокаивал. Мать его была кассиром, и Мишка считал, что кассиры везде нужны. А то кто же будет деньги считать? Он вдруг задумался о том, что у него тоже мама работает, и если вдруг ее уволят – что тогда? Просить милостыню? Правда, есть еще папа, дедушка с бабушкой, у деда пенсия хорошая, он сам всегда говорит, так что они не пропадут, конечно. Но все равно не хотелось бы, чтобы маму увольняли. Ольга не знала ни про уволенную мать Макса, ни про милостыню, но сына поспешила успокоить:
– Мишка, меня никто не увольнял и увольнять не собирается. Наоборот: у меня новая, ответственная должность.
Неделю назад Грозовский произвел кое какие кадровые перестановки. Дарья теперь заведовала отделом. А Ольгу он сделал заместителем генерального директора. Своим то есть заместителем.
Теперь у нее было в пять раз больше обязанностей, чем раньше. С другой стороны, и зарплата – существенно выше. Грозовский даже выделил ей от щедрот кабинетик рядом с приемной. Раньше там была крошечная переговорная, а теперь переговорную оборудовали на первом этаже, и кабинет освободился.
…Машка доела кашу и придвинула к себе вазочку с печеньем:
– Ма ам! Ты не забыла? Не забыла? Мне ведь на выпускной бал нужно платье до пола!
Ольга не забыла бы, даже если б очень постаралась: Маня напоминала про платье до полу по три раза на дню вот уже почти месяц.
– Маш, ну когда он еще будет, этот бал!
– Уже летом!
– Ну так успеем с платьем до лета – сейчас то еще только весна началась!
– А если не успеем? Давай сразу купим, а? До пола, да?
Ольга потрепала ее по волосам:
– А если ты за два месяца так вырастешь, что оно не до полу станет, а по колено?
Машка в ужасе прижала кулачки к щекам:
– Ой, нет нет нет, нужно же до пола!
И почему непременно до пола то? Хотя если она хочет – пусть будет до пола. В конце концов, выпускной бал – он раз в жизни бывает. Ну два, ну три, но уж никак не больше четырех…
Пришла Нина Евгеньевна:
– Всем доброе утро!
Ольга на ходу ей напомнила, что у Машки вчера болело ухо, так что с гуляньем надо поосторожнее, и что у Мишки четыре урока, поэтому в половине первого его нужно встретить из школы, и выбежала из квартиры. К десяти она должна быть в конторе, проводить совещание. А ей еще Мишку в школу везти…

* * *

– Тимур, ты разбирайся с обувной фабрикой. Боря! Я жду тексты для шоколадок. Не дождусь до среды – останешься без премии. Гриша, у тебя пельмени.
Гриша взвыл:
– Опять пельмени! На завтрак пельмени, в телевизоре одни пельмени, и на работе снова пельмени!
– Именно, – Ольга лучезарно улыбнулась. – Спешу тебя обрадовать: рассказывать в рекламе, что пельмени готовятся быстро, – это пóшло. Придумай что нибудь более оригинальное. Свеженькое и живенькое. О’кей?
– О’кей… – протянул Гриша безо всякого энтузиазма.
– Вот и умница. Ну а теперь – наша главная головная боль: «Строймастер»! Даша? Что новенького?
Дарья закатила глаза:

( Read more... )

Дарья соскребла с блюдца остатки крема и махнула официантке:
– А! Пропадай, фигура! Девушка, а принесите мне, пожалуйста, еще вот эту штуку с персиком!
Ольга поковыряла пирожное, вздохнула. Конечно, Дарья все говорит правильно. Вот только…
– Все равно я чужая, Даш.
– Естественно, – Дарья кивнула. – Чужая. И будешь чужой, если только в правильную шкуру не влезешь.
– В… какую шкуру?
– В такую!
Она вынула из Ольгиной чашки кофейную ложечку, положила на блюдце.
– Перестанешь, например, тыкать себе в глаз ложками. Знаешь про русского разведчика? Его вычислили, потому что он, когда чай пил, глаз все время прижмуривал…
Дарья посмотрела вниз, на Ольгины ноги:
– Вот что у тебя, к примеру, на ногах?
– Туфли. А что?
Дарья покачала головой:
– Ты все перепутала. Это у меня на ногах туфли, а у тебя чуни. В чунях ходят по деревне. Хочешь жить в Москве – купи туфли. Знаешь, когда у женщины в порядке прическа и туфли, на все остальное наплевать. Хоть она в мешок одета. Ну, белье, конечно. У меня приятельница есть, у нее белье дороже шубы, и это правильно… Приведи голову в порядок. Я имею в виду прическу, ноги подкачай и животик, тогда сможешь носить мини…
Семейству за соседним столиком принесли счет, и мама, положив в папочку несколько купюр, принялась собирать детей.
Девочка восседала в бархатном кресле с видом наследной принцессы, с важностью вытягивала ножку в высоком ботинке, пока брат завязывал ей шнурок. Ольга заулыбалась:
– Даш, а у тебя есть дети?
Дарья замахала руками:
– Что я, с ума сошла?!
– А у меня Миша и Маша…
Дарья округлила глаза, вилочка с куском персика замерла над тарелкой.
– Дети?! Да ты что?! А я решила, что ты старая дева! Такая, знаешь, вся в искусстве. Они там остались, да? На исторической родине? А с кем?
– С отцом.
Ольга опустила глаза и принялась снова ковыряться в тарелке.
– М м м… И отец имеется?! А так и не скажешь… ты чего не ешь то? Невкусно?
– Даш! Отпустишь меня на три дня? Я хоть с ними повидаюсь!
Ольга боялась, что Дарья никуда ее не отпустит, а, напротив, навставляет по первое число. И то сказать: заказ не выполнен, работы – воз и маленькая тележка, Грозовский вернется с выставки и потребует отчитаться, а Ольге, видите ли, приспичило повидаться с детьми. Но Дарья среагировала на удивление спокойно, лишь плечами пожала:
– Езжай. Только йогурты с сырками переделай. У нас прямо засада с этими йогуртами! Переделай, отдай Вадиму и езжай. Слушай, а Грозовский знает, что у тебя дети есть?
– А какое отношение к Грозовскому имеют мои дети? – не поняла Ольга.
– Ну как? Он же тебя присмотрел! Мы так поняли, что для себя…
Дарья соскребла с блюдца остатки крема и махнула официантке:
– А! Пропадай, фигура! Девушка, а принесите мне, пожалуйста, еще вот эту штуку с персиком!
Ольга поковыряла пирожное, вздохнула. Конечно, Дарья все говорит правильно. Вот только…
– Все равно я чужая, Даш.
– Естественно, – Дарья кивнула. – Чужая. И будешь чужой, если только в правильную шкуру не влезешь.
– В… какую шкуру?
– В такую!
Она вынула из Ольгиной чашки кофейную ложечку, положила на блюдце.
– Перестанешь, например, тыкать себе в глаз ложками. Знаешь про русского разведчика? Его вычислили, потому что он, когда чай пил, глаз все время прижмуривал…
Дарья посмотрела вниз, на Ольгины ноги:
– Вот что у тебя, к примеру, на ногах?
– Туфли. А что?
Дарья покачала головой:
– Ты все перепутала. Это у меня на ногах туфли, а у тебя чуни. В чунях ходят по деревне. Хочешь жить в Москве – купи туфли. Знаешь, когда у женщины в порядке прическа и туфли, на все остальное наплевать. Хоть она в мешок одета. Ну, белье, конечно. У меня приятельница есть, у нее белье дороже шубы, и это правильно… Приведи голову в порядок. Я имею в виду прическу, ноги подкачай и животик, тогда сможешь носить мини…
Семейству за соседним столиком принесли счет, и мама, положив в папочку несколько купюр, принялась собирать детей.
Девочка восседала в бархатном кресле с видом наследной принцессы, с важностью вытягивала ножку в высоком ботинке, пока брат завязывал ей шнурок. Ольга заулыбалась:
– Даш, а у тебя есть дети?
Дарья замахала руками:
– Что я, с ума сошла?!
– А у меня Миша и Маша…
Дарья округлила глаза, вилочка с куском персика замерла над тарелкой.
– Дети?! Да ты что?! А я решила, что ты старая дева! Такая, знаешь, вся в искусстве. Они там остались, да? На исторической родине? А с кем?
– С отцом.
Ольга опустила глаза и принялась снова ковыряться в тарелке.
– М м м… И отец имеется?! А так и не скажешь… ты чего не ешь то? Невкусно?
– Даш! Отпустишь меня на три дня? Я хоть с ними повидаюсь!
Ольга боялась, что Дарья никуда ее не отпустит, а, напротив, навставляет по первое число. И то сказать: заказ не выполнен, работы – воз и маленькая тележка, Грозовский вернется с выставки и потребует отчитаться, а Ольге, видите ли, приспичило повидаться с детьми. Но Дарья среагировала на удивление спокойно, лишь плечами пожала:
– Езжай. Только йогурты с сырками переделай. У нас прямо засада с этими йогуртами! Переделай, отдай Вадиму и езжай. Слушай, а Грозовский знает, что у тебя дети есть?
– А какое отношение к Грозовскому имеют мои дети? – не поняла Ольга.
– Ну как? Он же тебя присмотрел! Мы так поняли, что для себя…

( Read more... )